Мы никогда не падали духом.
Семейные истории
09.02.2018
183
5.0

Тольяттинцы вместе со всей страной отметили 70-летие полного снятия блокады Ленинграда. Все меньше остается тех, кто своими глазами видел происходившее с 1941 по 1943 год в городе-герое на Неве и может рассказать правду последующим поколениям. В Тольятти осталось всего несколько десятков блокадников, почти все дети войны. Антонина Сергеевна Санышева — коренная ленинградка, участник обороны Ленинграда. Как и в большинстве ленинградцев, в ней непостижимым образом сочетаются непосредственность, интеллигентность и энтузиазм.

Несмотря на почтенный возраст, Антонина Сергеевна по мере сил участвует в общественной жизни ветеранов Автозаводского района Тольятти. Она радушно встречает корреспондента «Площади СВОБОДЫ», с интересом слушает наши вопросы и за словом в карман не лезет… «Я вместе с Петенькой», — просит она подать с полки бронзовую статуэтку царя — основателя Санкт-Петербурга, когда приходит время сфотографироваться.
Родилась Антонина Санышева в Ленинграде в 1926 году в простой рабочей семье. Отец был рабочим на заводе «Металлург», мама — домохозяйкой.
— Нас было пятеро детей, — рассказывает Антонина Сергеевна. — Один сын — старший, и остальные девочки. Я была средним ребенком. Мы жили на Васильевском острове в двухэтажном деревянном доме на 24-й линии — так назывались улицы. У нас была довольно добротная квартира — с паркетом, электричеством, централизованным водопроводом, керосиновым отоплением. Вокруг были такие же деревянные дома для рабочих, хотя встречались дореволюционные особняки вроде современных коттеджей. Помню, как по утрам мама варила нам «какавеллу» — как мы ее называли — то ли кофе второго сорта, то ли какао.

— Когда началась война, вам было 13 лет?
— Да, 22 июня мы со старшей сестрой Сашей были на стадионе и услышали по радио выступление Молотова о том, что без объявления войны германские войска напали на нашу страну. Мы очень испугались, но в то же время были уверены, что враг скоро будет разбит, победа будет за нами! Эту уверенность мы сохраняли даже в самые страшные дни блокады. Тем более что воевать ушли наш папа и старший брат. Так же думали в целом все ленинградцы. Мы не падали духом и никогда не сомневались, что победим!
Предаваться унынию у нас не было времени. Дети в то время чувствовали большую заботу о себе со стороны государства, и нас все время занимали общественной работой. Практически сразу нас с сестрой (она была старше на два года) отправили рыть окопы на подступах к Ленинграду. Мы рыли в одном месте, мама — в другом. Вскоре эти окопы заняли немцы и еще лучше там укрепились, но мы не отчаивались.

Налеты немецкой авиации на Ленинград начались практически на следующий день после начала войны. Было очень страшно. До сих пор помню вой сирен и слова из громкоговорителя: «Внимание, внимание! Говорит штаб противовоздушной обороны. Воздушная тревога!» И мы бежали в укрытие. Помню, как мы с сестрой первый раз попали под обстрел. Пули прыгают, прыгают по асфальту. «Стоять будем!» — шепчет мне Саша. Мы застыли как вкопанные и не шевелились несколько минут. Немцы сбрасывали с самолетов листовки: «Ленинградские матрешки! Не бойтесь бомбежки!»
В городе появилось много шпионов — мы их так называли. Это диверсанты, которые наводили немецкую авиацию на жизненно важные объекты: склады, предприятия. Они стреляли в воздух сигнальными ракетами — даже днем, — чтоб немцы видели, куда сбрасывать бомбы. Я сама видела выстрелы таких ракет. Благодаря таким наводчикам фашисты быстро разбомбили Бадаевские склады с продовольствием, газовый завод, электростанцию.

— Вы сами видели шпионов?
— Нет, ловлей шпионов занимались взрослые и мальчишки. А нам, девочкам, доверяли дежурить на крышах, тушить зажигательные бомбы. Их сбрасывали, чтобы устроить больше пожаров. Я однажды потушила такую бомбу — схватила ее клещами и опустила в бак с водой.

В первые же дни войны наша школа на улице Можайской превратилась в госпиталь. Туда везли и везли раненых. Мы с сестрой записались туда дежурить, получили белые халаты. Как мы этим гордились! Мы выносили горшки, мыли полы, стирали бинты, кто умел петь — пели раненым песни. Хотя я, когда увидела первого раненого, потеряла сознание от вида крови.
В другом крыле госпиталя мыли найденных на улицах потерявшихся детей. Одна девочка тянет меня за халат: «Тетенька, уберите его, — и показывает на тело в углу палаты. — Он умер и второй день рядом со мной лежит». А какая я тетенька — мне 14 лет…
Наверное, благодаря работе в госпитале мы выжили, потому что там кормили супом.

— А вообще продукты выдавали по карточкам?
— Карточки были, но мы получали продукты по спискам — в домоуправлении. Постепенно кольцо блокады сжималось, паек был все скуднее. Дежурить мы потом перестали, лежали дома. Ели
дуранду. Так блокадники называли жмых от семечек — прессованные серые кусочки, которые изредка продавали возле столовых. От дистрофии на теле выступили голодные пятна, на руках и ногах отросли длинные волосы. Но даже в такие времена люди держались вместе, помогали друг другу кто чем может. Однажды вечером пришла школьная подруга Надя, протянула что-то завернутое в тряпочку: «Тоня, я тебе кость принесла погрызть». Она дежурила в столовой и раздобыла этот мосолок.

— А как вы обогревались?
— К нам домой пришли военные, соорудили железную печь и сказали топить мебелью и паркетом. Мы так и делали. Когда немцы заняли Павловск (один из пригородов Ленинграда), там были две наши младшие сестры — 7-летняя Валя и 5-летняя Надя. Папа, когда узнал об оккупации Павловска, прямо с работы уехал туда спасать дочерей. Позже мы узнали, что он выводил их из оккупации три месяца, идя пешком по занятой врагом территории в Псковскую область, где у папы жили родители. Благодаря отцу, Сергею Андреевичу, мои сестры остались в живых, а сам он ушел в партизаны и погиб в 1944 году.

— А что стало с вашей матерью?
— Мама, Вера Филиповна, умерла от голода во время блокады. Просто уснула и все. Пришли военные, завернули ее в покрывало и унесли. Маму похоронили в братской могиле. Так мы остались с сестрой вдвоем. Ближе к весне 1942 года к нам пришла женщина, военная, сказала, что всех детей вывозят из Ленинграда в первую очередь и что мы в списках на эвакуацию. Мы хотели остаться, ведь Ленинград — это наша родина. Женщина строго сказала: «Если вы останетесь, продукты вам давать не будут и вы умрете от голода!»
Когда пришел день эвакуации, нас посадили в открытые грузовики и повезли по льду Ладожского озера. Нашу колонну непрерывно обстреливали, и один грузовик утонул на наших глазах. Потом нас посадили на поезд, который шел на Северный Кавказ. Вместе с нами эвакуировали испанских детей — сирот войны 1938-1939 годов. Помню имена девочек: Кармина, Рошарио, Хосефина. У одной была фамилия Суфэнтос. Одна испаночка была очень слаба, я всю дорогу укрывала ее своим одеялом. Их тогда в Ленинграде было довольно много. Везде, куда прибывал наш поезд, вперед нас шла молва: «Ленинградских детей везут!»

— К вам было особое отношение?
— Да, все знали, что в Ленинграде страшный голод, все подходили, протягивали еду, кто какую может — и военные и гражданские. Старались сунуть капустку, сухарик, шоколадку… К ним бросались медсестры: «Нельзя! Они могут умереть!» У нас еще были очень слабые желудки. Некоторые дети умирали в дороге, особенно мальчики.

Поезд шел 22 дня, и наконец нас привезли на станцию Винодельную, село Ипатово. Разместили в школе. Когда мы окрепли, нас отправили в поле травить сусликов — спасать урожай. Но вскоре и сюда пришли немцы. От неминуемой оккупации нас увезли в Куйбышев.

— Так ваша жизнь и связалась с Самарской землей?
— Да. Мы начали работать на авиационном заводе № 18 имени Ворошилова. Поначалу в цехе связи — плели провода, клеили репродукторы, дежурили на радиоузле. Пленных немцев заставили специально для нас построить юнгородок. Там мы и жили. Мы все время хотели сбежать в Ленинград и даже как-то раз сели в поезд, но нас поймали и вернули в юнгородок. Когда мы узнали, что блокада снята, нашей радости не было границ!

— После войны вы были в родных местах?
— Да, в 1958 году. Наш дом так и остался стоять на том же месте, но в нем жила другая семья. Они пригласили нас в дом, уговаривали приезжать и останавливаться у них в любое время… Работая в Куйбышеве на авиационном заводе, я выучилась в техникуме, познакомилась со своим будущим мужем, Леонтием Александровичем, а в 1968 году мы приехали в Тольятти, на строительство Волжского автозавода. Муж работал в Управлении ВАЗа, я — в заводском ЖКУ. Воспитали сына, внуков, правнуков…
А Ленинград снится до сих пор: Васильевский остров, наш дом на 24-й линии. Не могу без слез читать стихи Иосифа Бродского: «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать…»

— Как к вам сейчас относится государство? С пенсией не обижают?
— Отношение хорошее. Путин нам поднял пенсию. Сейчас я получаю больше 18 тысяч рублей. И люди относятся очень хорошо, когда узнают, что я блокадница. Но хочу сказать, что сейчас в обществе не хватает такой же заботы о детях, которая была в годы моего детства. Тогда, как бы нам ни было трудно, государство нас никогда не оставляло.

Евгений Халилов
Источник: Газета "Площадь СВОБОДЫ" 

 

Дорогая моя Какавелла!

22 -го июня был первый налет на Ленинград. Это я хорошо запомнила. По радио объявили, что наши сбили два немецких самолета. Начались воздушные тревоги. Тревоги каждый день. 8 сентября город был уже окружен. В нашу школу №38 на улице Можайской пришли военные: «Ребята, кто хочет записаться в дружину?» Записался почти весь класс. Дежурили в ЖЭКах (у нас их ЖАКами называли), разносили повестки, разбирали руины после артналетов.
Первый раз я увидела пули, когда с сестрой попали под обстрел. Пули прыгают, прыгают по асфальту. «Давай стоять! Стоять будем!» - шепчет мне Саша. Мы затаили дыхание и не шевелились несколько минут. Страшно было.
Фашисты в первую очередь разбомбили Бадаевские склады, где хранился запас продовольствия лет на десять, газовый завод, электростанцию. Нам выдали противогазы, и мы сразу такими бойкими стали: идет война, и мы в ней участвуем!
Нас посылали на окопы. Там потом фашисты закрепились. Как будто для них рыли. Они разбрасывали листовки: «Ленинградские матрешки! Не бойтесь бомбежки!»
Саша старше меня на два года, всюду первой поспевала: «Школа на Можайской госпиталем стала. Раненых везут и везут. Пойдем туда дежурить!» И нас приняли, выдали белые халаты. Какими мы, девчонки, были гордыми! Выносили горшки, мыли полы, стирали бинты, кто умел петь - пели для бойцов песни. Вот и весь наш детский героизм.
В другом крыле госпиталя мыли бездомных детей, тех, кого на улицах находили. Одна девочка потянула меня за халат: «Тетенька, я боюсь! Уберите его, - и показывает на кровать в углу палаты. - Он умер, а второй день со мной рядом лежит». Мне - 14 лет, а она: «Тетенька!». Я сама потеряла сознание, когда увидела первого раненого - ему отпиливали ногу.
Кольцо блокады сжималось. Дежурить мы уже не ходили, в основном лежали. Ели дуранду. Блокадники знают, что это такое. Жмых из семечек. Прессованные серые кусочки изредка продавали возле столовых. От дистрофии на теле выступили голодные пятна, на руках и ногах отросли длинные волосы. Однажды вечером кто-то постучал в квартиру. Слабым голосом я спросила: «Кто там?» В ответ слышу: «Тоня! Открой!».
Я узнала голос Нади, школьной подружки. Она протянула мне что-то завернутое в тряпочку -Тоня, я тебе кость принесла погрызть. Надя дежурила в столовой и раздобыла этот мосолок.
В доме ни газа, ни света, ни воды. Рядом ни мамы, ни папы. Папа и старший брат Петр ушли на фронт, мама умерла от голода, уснула и все... Пришли военные, завернули ее в покрывало. Мухоморкина Вера Филипповна захоронена в братской могиле в поселке Плессы под Ленинградом.
Младшие сестренки, 8-летняя Валя и 5-летняя Надя, летом 41-го отдыхали у родных в Павловске (ранее Слуцк), а тут война... О том, что немцы заняли Павловск, папа узнал на работе. В тот же день он прямо с завода «Металлист» отправился спасать дочерей. По добытому с трудом пропуску он вывел Валю и Надю из города и шел с ними по оккупированной территории целых три месяца, с сентября по ноябрь. Добрался до своих родителей, проживающих в Псковской области, в местечке Пушкинские горы, оставил там девочек, а сам ушел в партизанский отряд, где и погиб в 1944 году.
В пустой промерзшей квартире мы с Сашей рвали паркет и топили железную печечку, которую смастерили рабочие с завода «Металлист» на Обвод ном канале, где папа работал.
Началась эвакуация, в первую очередь вывозили детей. Перед отправкой проводили санобработку. Нас повезли в баню к Витебскому вокзалу, в не переулок Ильича, где частенько бандиты орудовали. «В переулок Ильича не ходи без кирпича» - говорили ленинградцы.
Переезд откладывался, и нашу группу повели на улицу Герцена, сейчас Большая Морская, разместили в спортивном зале института соляной промышленности, выдали паек на три дня. Наконец, посадили в открытые грузовики, только колонна тронулась по Ладожскому озеру, как регулировщицы кричат: «Шофер! Правее, правее держи!» На наших глазах одна машина ушла под лед. Немцы непрерывно обстреливали
колонну из дальнобойных орудий.

С нами ехали испанские дети, их в Ленинграде было довольно много, сир<п войны 1938-1939 года. Помню имена девочек: Кармина, Рошарио, Хосефп на, даже фамилию память хранит - Суфэнтос. Одна испаночка была оченьслаба, я всю дорогу укрывала ее своим одеялом.
Первые пункты - Морье, Осиновец, нам дали много хлеба, сыра. В пункте Кабона накормили кашей. Заходит военный, спрашивает: «Каша вкусная?» - «Да-а-а» - «Громче! Каша вкусная?» - «Да-а-а», - тянем мы слабыми голосами. Состав из 101 вагона двигался на Север, в Вологду, оттуда в Орехово-Зуево, затем на Кавказ. На станциях разносился слух: «Ленинградских детей везут! Ленинградские дети едут!» К поезду бросались люди, военные старалась сунуть нам сухари, шоколад. «Нельзя! Им будет плохо! Они могут умереть!» - говорили им медсестры. Детским желудкам не по силам переедание, в дороге некоторые умирали, особенно мальчишки.
Кавказ. Станция Винодельная, село Ипатово. Здесь нас очень тепло встретили, разместили в школе, долго отпаивали отваром шиповника и других трав. Как окрепли, вышли в поле травить сусликов, жили в палатках. Однажды примчался всадник: «Скорее на вокзал! Немец наступает!»
В Орджоникидзе ленинградских детей посадили в товарняк и повезли в Куйбышев. Туча, целая туча ребятни перемещалась по стране из конца в конец. За всеми не углядишь. Две девочки ехали, свесив ноги, и вывались из вагона. Позднее их доставили в Куйбышев.
С Сашей мы не разлучались. Испаночки тоже работали монтерами на авиационном заводе № 18 имени Ворошилова в цехе связи, плели провода, клеили репродукторы из черной бумаги, дежурили на радиоузле.
Жили в юнгородке, где двухэтажные корпуса построили пленные немцы. «Девчаты! Вставайте! На работу пора! Девчаты!» - будил нас по утрам сторож. Дед-караульщик жалел эвакуированных, приносил из дома пареную тыкву и по дешевке продавал нам - пять рублей за кусок.
Гера, Зарема, Галя, Кира - мои заводские подружки. Кира Макаренко - самая любимая. Она была выдумщицей, фантазеркой. Звала меня Какавеллой. Откуда это пошло? Я рассказала ей, как мама по утрам варила нам какавеллу. Что это? Кофе второго сорта, или какао? Она засмеялась: «Какавелла ты моя Какавелла!» С тех пор и пошло.

Нам давали в столовой вареные овощи.
Вот Кира шустро свою свеклу съела и сидит, озорно моргает, вдруг раз - и в мою палец сунула. «Ты чего?» - возмутилась я. «Погреть палец хочу. Может ты есть не будешь» - «Как же, не буду! Ешь с той стороны, а я с этой».
Мы с Кирой все делили пополам. Однажды старшая сестра Киры прислала ей сапоги: «Продайте с Тоней сапоги и купите себе босоножки».
На рынке какие-то типы взяли у Киры один сапог посмотреть, у меня - другой. Стоим, стоим, никто сапоги не возвращает. Вернулись домой без сапог.
Торговки! «Эх, Какавелла! - говорила Кира, - если тебя одеть, ты бы у меня такая красавица была!»
В Ленинград мы с сестрой не вернулись. Нужен был вызов, пропуск. А кто его нам сделает? Мама в братской могиле, на папу пришло извещение: «Мухоморкин Сергей Андреевич, уроженец д. Старый Двор Зареченского сельсовета в бою за социалистическую родину, верный воинской присяге, погиб 31 марта 1944 года. Похоронен: д. Сироткино Пушкинского района».
В Куйбышеве мы с сестрой Сашей повыходили замуж, у нас родились дети. Ленинград часто снится: Вальевский остров, наш дом на 24-й линии.
Потом я переехала с мужем, Санышевым Леонтием Александровичем, в Тольятти, устроилась в ЖКУ Волжского автозавода.
Бывало, сижу на работе, задумаюсь, а сотрудница спрашивает: «Тонь, а Тонь! По какой улице ходишь?»
Не могу без слез читать стихи Иосифа Бродского:
Ни страны, ни погоста не хочу выбирать На Васильевский остров я приду умирать.
Твой фасад темно-синий я впотьмах не найду.
Между выцветших линий на асфальт упаду.
Самая дорогая для меня награда - это медали «Житель блокадного Ленинграда» и «За оборону Ленинграда». Благодаря им нас причислили к участникам Великой Отечественной войны

 

Прислал: Сергей Санышев.




Комментарии (0)

avatar
Яндекс.Метрика